2
Для удобства дальнейшего рассмотрения морфологические и синтаксические окказионализмы объединены в группу грамматических. К синтаксическим окказионализмам относятся «свернутые» конструкции, которые подверглись смысловой компрессии ради лаконичности: сверхурочная Таня (Полозкова) = Таня, работающая сверхурочно; бенгальские искры (Кейлин) = искры от бенгальских огней. Примечательно использование данного приема Д. Паташинским: «ты уже не помнишь, как сильно пилось / из разбитого хрусталя», то есть «пилось из хрустального сосуда, впоследствии разбитого»: максимальная компрессия здесь позволяет автору в двух строках совместить разные хронологические планы, попутно актуализируя в ненормативное причастие будущего времени. Так реализуется изобразительная функция грамматического окказионализма.  Следует отметить случаи  расширения привычной сочетаемости слов, например: твердый «быть», мякоть «есть» (Машинская) – в данном случае происходит частичная субстантивация глагольных форм, причем окказиональность такого процесса подчеркивается автором с помощью кавычек, а сами слова застывают в одной форме, не приобретая флексий (слово «есть» должно стоять в родительном падеже со значением целого, однако оно неизменяемое). Глагольным формам приписываются свойства физических объектов: благодаря лексикотактильной синестезии в сознании поэта они становятся твердыми или мягкими. Подобные ассоциации возможны в связи с функционированием этих форм (инфинитив «быть» – «твердый», а личная форма «есть» – «мякоть»), а также с фоносемантическими характеристиками составляющих их звуков. Типичное значение расширения привычной сочетаемости в поэзии – эпитетичная проекция состояния лирического героя на окружающие предметы и явления: картавые неслезы (Белинда), взгляд порожний (Степанова), сон беременный (Делаланд), из растерянных стен, похмельную память (Кейлин). Такие расширения нередко затрагивают и устойчивые выражения. В данных случаях расширение сочетаемости сопоставимо с действием приема словообразовательной аналогии: в основе лежит устойчивое выражение или термин, элемент которого претерпевает вариацию по паронимическому типу, что порождает эмотивные, оценочные коннотации: истерический фольклор (Полозкова) – ср. исторический фольклор; мотель поведения, общество истребления, репрезервативная выборка (Лейбгард) – ср. модель поведения, общество потребления, репрезентативная выборка; соснами колыбельными (Карпичева) – ср. корабельные сосны. Результатом подобной замены становится трансформация семантики исходного выражения: перенос состояния лирического героя (истерический фольклор), иронизация над понятием (общество истребления) или же присвоение объекту необычных свойств (колыбельные сосны). В одном случае изменение происходит с помощью антонима: сочетание клиническая жизнь (Карпичева) отсылает читателя к понятию клинической смерти. Однако антонимичная замена не влечет соответствующее изменение всего смысла на противоположный (как в рассмотренном выше примере жизнь всякова у того же автора), ведь, по сути, оба сочетания – и клиническая жизнь, и клиническая смерть – означают одно и то же пограничное состояние. Трансформации подвергаются и прецедентные высказывания, обычно в функции языковой игры: черный юмор что ж ты вьешься над моею головой (Зубарев) – замена исходного компонента строки из известного романса («Черный ворон») на компонент устойчивого словосочетания (черный юмор); и ржет и плачет конь в чужом пальто (Карпинос) – расширение номинативного фразеологизма до целой предиктивной единицы (при этом между однородными сказуемыми нет стоит запятой, как в устойчивых сочетаниях: ср. «и хочется и колется»); ни после дождичка, ни по субботам (Баширов) – разрушение цельности фразеологической единицы «после дождичка в четверг» с вариацией ее компонентов в функции языковой игры; в той же функции: жисть это жесть, / рассказанная злобным идиотом (там же) – вольный перевод-цитатация шекспировского текста (Life is tale … told by an idiot, full of sound and fury) (Макбет, акт V); лесов таинственный осень (Делаланд) – ср.: «Лесов таинственная сень» («Евгений Онегин», глава 4). Как и в рассмотренном раннее примере того же автора (посто), здесь происходит изменение фонемной структуры исходного слова: добавление аугмента «о» (квазиприставки) образует лексический окказионализм осе́нь, омографичный узуальному слову о́сень, с которым связан поэтической этимологией. В конце стихотворения эти слова встречаются: руки... держат на весу / осе́нью о́сень (нужное ударение подсказано ритмом и рифмой). Тем не менее, о прямой деривационной связи слов сень, осень и осе́нь говорить невозможно, т.к. меняется и род нового существительного (что позволяет называть рассматриваемый окказионализм лексико-грамматическим). Более того, осень может рассматривать и как отглагольное существительное (осенить – осень), имеющее, между прочим, ряд эпитетов: таинственный, резной, прозрачный, сухостойный. В итоге слово аккумулирует в себе все ассоциативные значения, из которых складывается предположительная семантика окказионализма: осознание, приходящее в таинственном осеннем лесу под сенью деревьев.  В другом стихотворении Н. Делаланд наблюдаем лексико-грамматический окказионализм: от теперь – ненормативное сочетание предлога с наречием паронимически связано со словом «оттепель» (см. 2.1.1.), которое является одним из ключевых в стихотворении, и перенимает его грамматические характеристики, подвергаясь субстантивации. 
В поэзии часто используются окказионализмы, связанные с изменением фонемной структуры слова. Например, в сочетании «картавые неслезы» происходит изменение фонемной структуры слова «слезы», что делает его похожим на «картавый». В другом случае происходит замена слова «глаз» на «глаз», что создает эффект «зрачка» или «глаза». В целом, подобные изменения могут быть связаны с семантической трансформацией слова или словосочетания.