Глава 7. ЛЮБОВЬ: ТРИ ЛИКА БОГИНИ
 Вот моя милая с пастью Анубиса – если посмотришь, то заново влюбишься. Милая, мил ли я для тебя?  Михаил Елизаров «Комендант».  Любовный дискурс в творчестве Елизарова строится вокруг трех женских архетипов: женщины презираемой, женщины недоступной и женщины убивающей.  К презираемым женщинам относится целая галерея образов, связанных с мотивами физического недостатка и глупости, которые у Елизарова часто идут рука об руку:  Да что же за куры вы,  что за культуры уровень…  В общем, стройная и без горба,  но как так можно – баба без лба?  («Баба без лба»).  Что ж так бабы в округе глупы да рябы...  («Заяц несудьбы»).  В песенном творчестве такие женщины именуется не иначе как «бабами» или соответствующим обсценным аналогом на ту же букву. И в песнях, и в прозе эту роль выполняют доступные, сексуально раскрепощенные, но не обремененные интеллектом или не обладающие выдающейся внешностью женщины, чья сущность сводится к чистой физиологии (ср. одиозное: «А ты не женщина, ты просто человек с п*****!» из песни«Сталинский костюм»). Впрочем, этот образ, явно взывающий к архетипу блудницы, в художественном мире Елизарова имеет и свой «положительный» вариант: женщина, по-прежнему оставаясь презираемой, глупой и некрасивой, чем-то все же прельщает героя помимо его воли, и он начинает испытывать к ней не презрение, а бессильную злобу:  Сколько за жизнь повстречал я кобылок – фотомоделей и киноактрисок? А приглянулся мне чмошный обмылок – максимум жопа и минимум сисек  («Полюбил»).  Подобного рода мотивы, скорее всего, восходят к древним представлениям о «любовном заклятии», которое женщина, за которой почти в каждой культуре закрепляется бытовая магическая функция, может наложить на приглянувшегося ей мужчину. «Сопротивляющийся любовник» – довольно распространенный мотив саг, только уже не исландских, а ирландских, и – шире – всей кельтской культуры, из которой, к слову, родом знаменитый сюжет о Тристане и Изольде и любовном напитке. Кроме того, сам архетип блудницы, как нередко пишут, по природе своей амбивалентен и включает в себя не только презираемую ипостась, но священную («храмовую», «сакральную»), которая могла прельщать мужчин помимо их воли.  Добавим еще, что к комплексу мизогинических мотивов у Елизарова относится и нетерпимость к феминизму и женской гомосексуальности. Второй женский архетип – недоступная женщина – представлен у Елизарова гораздо более подробно. Собственно, практически вся лирика, которую можно было бы определить как «любовную», проникнута у Елизарова этим образом. Недоступность женщины заключается в ее отсутствии – герой злится на виновницу этой разлуки, порой даже клеймит ее последними словами, но все равно сокрушенно любит ее:  Думал, что навсегда мы и при любом раскладе, будто бы в кинодраме О Бонни и Клайде... Наедине с печалью, сломанный выключатель... Я по тебе скучаю, е***** [этакий] ты предатель!  («Ростропович»).  Эта женщина обладает многими положительными чертами: она особенно красива, чиста, умна (или кажется таковой влюбленному) и представлена как самый важный для героя человек на свете:  Вернись обратно. Ты мне всрала́сь! Мне так нужна любимая улыбка. Я без тебя теперь как дохлый карась, ну, или любая другая рыбка.  («Ты мне всралась»).  Но есть в такой женщине и недостатки: чаще всего она описана как меланхоличная, хитрая, склочная и вспыльчивая, наказывающая героя своим уходом и подчас не способная на ответную любовь:  Просто та, что очень нужна, никогда меня не любила…  («Шаманская»).  Весь этот комплекс мотивов напоминают сразу два культурных сюжета. Первый из них – набоковская «Лолита»; с этим персонажем у елизаровской отсутствующей возлюбленной немало типологических и хара́ктерных сходств. Вспомним также ту часть романа, где Гумберт Гумберт разыскивает покинувшую его Лолиту, одержимый сразу и страстью, и нежностью, и обидой. Сравнение не выглядит особенно натянутым, если учесть, что Набоков – один из любимых писателей Елизарова.  «Набоков принадлежит к числу тех немногих авторов, кого Елизаров регулярно перечитывает и у кого он учится», – замечает осведомленный критик. В романе «Земля» знание «Лолиты» становится своего рода паролем-приглашением к интеллектуальной беседе:   «– Как говаривал писатель Набоков, сперва е**** [любить], потом уроки!.. Видишь, Володя, не ржут, подлецы! Потому что книжку не читали. <…> – А я читал “Лолиту”, – деликатно подал голос Шайхуллин, обращая на себя всеобщее внимание».  Но все же наиболее важным нам представляется второй сюжет – трубадурский. Образ Прекрасной дамы (прованс. Domna) трубадуров прочно вошел в любовный дискурс европейской литературы, существенно изменившись за последние 800 лет, но все-таки некоторые трубадурские мотивы отчетливо слышны и в новейшей словесности. Domna трубадуров как женщина, обладающая разнообразными куртуазными добродетелями, репрезентировалась почти как бестелесное существо, контрастное падшей, телесной женской натуре (Femna). Сначала это противопоставление носило социальный характер (придворные утонченные красавицы противопоставлялись деревенским грубым простушкам), но потом было значительно расширено в психологическом плане. В отличие от доступной и часто презираемой Femnа, Domna должна быть обязательно удалена от влюбленного в нее трубадура – социально (через дворянство), психологически (через замужество) и порой даже географически. Трубадур воспевал свою Даму, подчиняясь сложнейшему кодексу высокой любви (Fin’s Amor), основанному на соблюдении внутренней и внешней меры (mezura). Целью Fin’s Amor было не обладание Дамой, но переживание длящегося опыта любви. Этот опыт включал в себя почти мистическое счастье (joi) при созерцании Дамы или при получении от нее «любовных наград» (merce, вплоть до высшей награды – адюльтера, вопреки сложившемуся представлению, весьма частому в трубадурской среде), а также тягчайших страданий, если Дама отвергает трубадура. В связи с этим комплексом переживаний обычно говорят о феодализации куртуазной любви: трубадур мыслится «любовным вассалом» своей Дамы (впрочем, придворный поэт, часто – выходец из обнищавших клириков, нередко был ее вассалом и в самом прямом смысле). Таким образом, Fin’s Amor – это любовь, перенесенная в сферу этикета, или, по Фуко, сексуальность, претворившаяся в эротизме. Но не только этикет: фрустрированное чувство вытеснялось и в сферу музыкально-поэтического творчества. «Трубадурское художество», само по себе очень сложное, изысканное, насыщенное многими темными местами, осмыслялось как особая знаковая среда осуществления любви между поэтом и его Дамой. Разумеется, все это носило характер культурной игры, интеллектуальной и литературной моды, а не действительных переживаний.  Нетрудно найти мотивные переклички трубадурской и елизаровской лирики. Так, отголоски трубадурской «меры» (mezura), предполагавшей гармоничное развитие в поэте внешних и внутренних качеств, вполне различимы и в елизаровской этике «нормальности». Но главное, конечно, образы женщины. У Елизарова недоступная женщина противопоставляется презираемой, как Domna противопоставляется Femna; можно усмотреть и немало портретных и психологических сходств между этими женскими типами, разделенными многими веками.  Недоступная женщина обладает большинством «добродетелей», наиболее важных в этом художественном мире, но она также жестока и часто бесстрастна – это вызывает у героя мучительные переживания, схожие с переживаниями отвергнутого вассала. В этой связи у Елизарова реализуется типичный для трубадуров топос самоумаления:   Минуло сколько, а любовь иголкой колет же, твое окошко меня манит огоньком. Я вспоминаю: ты тогда училась в колледже... А я как был, так и остался е******* [дурачком].  («Маленький автобус»).  «Любовные» тексты Елизарова можно понять как своеобразные приношения Даме, исполненные «зон непрозрачного смысла», или, если воспользоваться старопровансальским словом, сеньялей – загадок и шифров; посредством творчества субъект постоянно стремится стать лучше и приблизиться с возлюбленной:  А я взял и определил в чем смысл, разделил Логос на х**** [пустяк] и суть, запилил мегаметаязыки – для тебя, милая моя!  («Гуманитарная»).  И, разумеется, игра: трубадуры точно так же профанировали культ Девы Марии, заменяя ее своей Прекрасной Дамой (что вызывало неизменное раздражение у догматиков), как Елизаров профанирует в своих словесных играх сакральный ритуал любви. Не стоит забывать, что старопровансальская поэзия существовала исключительно в виде песен, и в «трубадурское художество», помимо поэтических навыков, входило также умение играть на музыкальном инструменте; мелодии же для канцон и, соответственно, некоторые словесные ходы нередко заимствовались у трубадуров-предшественников – ситуация, чем-то напоминающая елизаровский ретро-бриколаж.  Еще раз подчеркнем, что речь идет не о сознательном заимствовании, но лишь о воспроизведении (но все-таки удивительно точном!) культурной «формулы». Корневой мотив трубадурской лирики – любовь к отсутствующей возлюбленной, «дальняя любовь» (l’amour de loin), как показывают сравнительные разыскания в этой области, вообще очень продуктивен. Отголоски этого мотива, коренящегося в библейском тексте (ср. 1Пет. 1:8) и дальше – в мифологической древности, можно обнаружить как в классических текстах (Сервантес, Гете, Байрон, Китс и др.), так и в самых, на первых взгляд, неожиданных местах – например, в тюремном фольклоре о «любви к заочнице». Творчество Елизарова и представляет собой одно из таких «неожиданных мест».  Между двумя намеченными выше типами женщин – презираемой и недоступной – в мире Елизарова существуют и переходные формы. Такова, например, Маша из одноименного рассказа, поначалу описанная как презираемая, с «бесполым лицом горбуна»; потом она инициирует свою смерть и таким образом становится как бы недоступной, и герой закономерно в нее влюбляется. Таким образом, лишь оставив героя, женщина, несмотря на все свои недостатки, становится желанной:  По улицам ходят хачи и менты, но даже менты в целом лучше, чем ты! С такою бабищей жить – полное днище! Но отчего тогда так больно?  («Лучше, чем ты»).  
В своем творчестве Михаил Елизаров часто обращается к теме любви, но его лирика не всегда поддается однозначному определению. В этой статье мы попытаемся рассмотреть некоторые мотивы, которые можно обнаружить в его прозе и стихах.