Глава 1. Босяки Горького в прижизненной критике.
 Босяков Горького критика восприняла как новый тип героя, характерные черты которого были вскоре подробно проанализированы и описаны.  Н. Я. Стечкин в первой главе статьи «Максим Горький, его творчество и его значение в истории русской словесности и в жизни русского общества» (1904) дает определение созданному Горьким образу босяка. Критик обращает внимание на то, как велика дистанция между реальным босяком и его литературным воплощением, и вспоминает слова, сказанные об этом типе персонажа рассказчиком в «Коновалове»: «С внешней стороны Коновалов до мелочей являлся типичнейшим золоторотцем; но чем больше я присматривался к нему, тем больше убеждался, что имею дело с разновидностью, нарушавшей мое представление о людях, которых давно пора считать за класс и которые вполне достойны внимания, как сильно алчущие и жаждущие, очень злые и далеко не глупые...». Стечкин обвиняет Горького в том, что он выдумал собственное учение, согласно которому босяк — это социальный класс, что противоречит изначальному определению босяка как человека, ощущающего себя стесненным в детерминированной реальности общества. Но действительно ли Горький имел в виду социальную составляющую, когда говорил о принадлежности Коновалова к особому «классу» людей? Здесь мы сталкиваемся с тем, что характерно очерченный, «в лохмотьях, с хулою на устах» социальный тип золоторотца совмещен в ранних рассказах Горького с литературным типом, который оказывается гораздо сложнее, чем списанный с натуры тип босяка. Среди главных черт босяков критики выделяли их крайний индивидуализм, объясняемый как социальными, так и философскими предпосылками.  Индивидуализм назывался в числе причин, по которым горьковские герои становились «бывшими людьми». Попытка рассматривать босяков как особый общественный класс невозможна именно ввиду того, что они — «эготисты», как называет их Н. К. Михайловский, и неспособны составить какую-либо постоянную группировку. В связи с этим критик вспоминает о «чувстве чандала», описанном Ницше: оно проявляется в «ненависти ко всему существующему» и в попрании человеческих законов. В отличие от цыган, кочующих табором, босяки странствуют в одиночестве. М. В. Гельрот и В. Ф. Боцяновский объясняют босяцкий индивидуализм романтическим складом натуры «бывшего человека», который, как пушкинский Фауст, готов «всё утопить», лишь бы отстоять свою независимость от «организованного общежития».   Основной причиной индивидуализма босяков называлось желание безграничной воли, а следствием — бродяжничество, в котором обреталось «сознание своей очевидной независимости от всех требований и оков общественности, нравственности, религии». С концепцией индивидуализма связана оговорка, которую делают большинство критиков, обсуждая проблему человека-творца у Горького. У его героев хватает духу на то, чтобы вырваться из оков общественности и морали, но на этом их реальная сила заканчивается. Как отмечает Боцяновский, о способах «перестроить» природу человека говорит герой рассказа «Ошибка»: «Рассеянные повсюду <…> погибают от <…> от невозможности свободно ходить и думать... И вот их я соберу воедино и выведу вон из жизни в пустыню и там устрою им будку всеобщего спасения. <…> "Твори, ибо ты человек!" — прикажу я каждому», — говорит Кравцов. Однако в самом повелительном наклонении этого заявления звучит противоречие идее свободы, а герой может быть интерпретирован как диктатор.  Идея устроения свободного и гармоничного государства недостижима не только в силу своей утопичности, но и, в случае босяков, потому что для истинного «вочеловечения» «бывшим людям» «не хватает достаточного количества любви к человеческим массам, не хватает альтруизма, во-первых, а во-вторых, нет у них "духа строительного"», как справедливо отмечает Боцяновский. С этой мыслью перекликаются слова Поссе о горьковских героях: «Они, с одной стороны, слишком индивидуальны, чтобы спокойно брести с людским стадом, с другой, недостаточно сильны и развиты, чтобы подняться над ними и примкнуть к людям будущего» . Непокорность в них оказывается сильнее желания найти «свою тропу», вследствие чего герои остаются навсегда беспутными: «Люди эти порвали все старые общественные связи и не нажили никаких новых. Самые пылкие их мечты лишены какого бы то ни было общественного характера и пропитаны индивидуализмом».  Бродяжничество, по мнению критиков, является единственным условием хотя бы временного покоя горьковских «беспокойных людей», причем интересно, как по-разному оно истолковывается. Михайловский считает, что бродяжничество исключает любую возможность найти свое место в мире: «Это "всюду на своем месте" надо <…> понимать только в отрицательном смысле, в том смысле, что "нет у них родины, нет им изгнания"». Боцяновский же видит в бродяжьей жизни конечный пункт назначения поисков босяками «своей точки», вспоминая при этом рассуждение рассказчика в «Коновалове», в котором он, вслед за многими героями ранних рассказов Горького, проповедует уход в босяки. Герои «Максима Горького как будто не столько вышвырнуты из этого строя какими-нибудь внешними, объективными условиями, сколько сами ушли из него, добровольно, побуждаемые жаждою свободы, наилучше для них удовлетворяемою бродячьей жизнью», — пишет Михайловский, приводя целый ряд цитат в духе «ходи, знай, по земле и никому не поддавайся». Критик считает принципиальным тот факт, что горьковский босяк бродяжничает по собственному желанию, а не в силу обстоятельств: «собственной волей он "взял свою судьбу" и сделал из себя бродягу "по принципу"».   Таким же принципом становится для босяков презрение к рефлексии, отмеченное Гельротом. «Бегство от дум», которое проповедуют старуха Изергиль и Макар Чудра, восходит к вполне ясной философии, о которой сам Горький значительно позднее писал в статье «О мещанстве» (1929). Отмечалось, что «бывшим людям» свойственна «тоска-злоба», которая объясняется неудовлетворенностью мироустройством и обвинением «подлой жизни» во всех человеческих злоключениях, а также негодующим и одновременно бессильным фатализм. Противоположным этому в художественном мире Горького становится явление, которое Гельрот назвал «биодицеей». Те из горьковских героев, которые «жадны жить» и, согласно концепции Михайловского, сами властвуют над своей судьбой, достигают высшей степени свободы и находят оправдание жизни в ней самой. Таких героев Гельрот относит к «действительным или потенциальным творцам жизни, ее "устроителям"».  В 1909 г. Горький писал, что для того, «чтобы понять психику героя, сначала необходимо определить его социальное положение». Создавая своих босяков, писатель несомненно руководствовался этим принципом. Кроме того, Горький располагал богатейшим опытом наблюдений той среды, которую изображал. И тем не менее созданный им тип босяка оказался очень далек от своего жизненного прототипа. Несостоятельность представления, будто этот тип списан с натуры, проявляется уже в том, что речи и мысли горьковских босяков не соответствуют социальному слою, к которому они относятся. Михайловский отмечал, что все герои ранних рассказов Горького больше похожи не на босяков, а на философов и поэтов, которых автор наделил своими собственными мыслями. В большинстве критических статей постулируется, что в босяке гораздо больше качеств интеллигента, чем пролетария. «Бывшие люди» считают себя выше мужиков, а на интеллигенцию «наиболее развитые из них смотрят как на своего брата, на брата ученого, обязанного давать "указание пути жизни"».  Недостаточность социальной трактовки образа босяков отмечал Д. С. Мережковский, различая босячество социально-экономическое и внутренне-психологическое. Гордость горьковских «бывших людей» он сравнивал с желчностью «подпольного человека» Достоевского, которая порождает бунт не общественный, а метафизический.  Мережковский называл босяков «сверхчеловечками», потому что Горький сообщил им тот склад мышления, который вырабатывается у последователей ницшеанства. А в том, что находящиеся «выше окружающей среды» герои, в конечном счете, вытесненные, оказываются опрокинутыми на социальное дно, Мережковский видел «зияющее противоречие босяцкой метафизики».  Влиянием ницшеанских идей объяснял несоответствие мировоззрения горьковских босяков их социальному положению не только Мережковский, о том же писали Н. Минский; Михайловский, а также Гельрот. Не менее важным представляется то, что горьковские босяки имеют большую литературную генеалогию, это тип не только (и, возможно, не столько) социальный, сколько литературный, о чем и пойдет речь в следующей главе.    
Критики, писавшие о ранних рассказах Горького, отмечали, что писатель создал новый тип героя — босяка. Они связывали это с тем, что Горький был знаком с жизнью низов общества, но не стал изображать их как социальный класс. В то же время критики отмечали, что горьковские босяки не соответствуют своему социальному положению и не могут быть отнесены к пролетариату.