Глава 2. Литературный генезис образа босяков.
 А. М. Скабичевский считал, что тип босяка восходит к архетипическому образу русского скитальца. В числе литературных предшественников горьковских босяков называли  Онегина, Печорина, Бельтова, Базарова, Марка Волохова, пушкинского Фауста, героев Тургенева, прежде всего Рудина, Ставрогина. Этот ряд героев получил в русской критике репутацию «лишних людей»; в статьях, им посвященных, неизменно вставала проблема «влияния среды». Не случайно поэтому, что та же проблема обсуждалась при сопоставлении горьковских босяков с «лишними людьми». Классическая трактовка проблемы «лишнего человека», восходящая к натуральной школе, описана в статье «"Дневник лишнего человека" в движении русской литературы» В. М. Марковича. Тургеневский «лишний человек» не вытеснен из общества, но внешние обстоятельства лишают его свободы воли в обезличивающей и подавляющей среде, типичным представителем которой он неизбежно становится.  Боцяновский отмечает, что пресловутым софизмом о «заевшей среде» успокаивали себя «зараженные "кладбищенством"» тургеневские Гамлеты Щигровского уезда, и в конце концов смирялись с окружавшей их пошлой обстановкой. Горьковский же «лишний человек», беспокойный по своей натуре, не склонен оправдывать свое положение внешними обстоятельствами. Он «сознает, что эта среда и эти условия могут сделаться жертвою "заразного духа" — тления и смерти, которые он носит в себе». Горького интересуют персонажи, которые резко «выламываются» из среды: «Фигура босяка <…> несла в себе начало нарушения и ломки обычных социальных рамок, ломки того, что составляло сущность "типического"». Подобное решение вопроса влияния среды было для конца 1890-х гг. новаторским.   Полемика Горького с традиционным детерминистским представлением о среде, как точно заметил Гельрот, выражена в диалоге рассказчика интеллигента с босяком Коноваловым. После торжественной речи «об условиях и среде, о неравенстве, о людях — жертвах жизни и о людях — владыках ее» рассказчик ждет от Коновалова восторженной реакции, в ответ же получает лишь обвинение в «слабости сердцем». Фразой «Каждый человек сам себе хозяин, и никто в том не повинен, ежели я подлец!» Коновалов дает однозначный ответ на герценовское «Кто виноват?».  Сопоставление горьковских босяков с типом «лишнего человека» дает повод рассмотреть генезис созданного Горьким героя в рамках всего XIX века, а не только второй его половины. Более того: оно дает повод рассмотреть его в контексте не только русской, но и европейской литературы. Не случайно первым в ряду названных критиками предшественников горьковских героев стоит Онегин, казалось бы, бесконечно далекий от босяков и «бывших людей». Это позволяет нам говорить об «онегинском» типе героя, который лишь на определенном историческом этапе стал трактоваться как тип «лишнего человека», а затем — неожиданно — предстал в образе босяка.  Косвенные указания на то, что герои раннего Горького должны рассматриваться именно в таком — широком, не только русском, но и европейском — контексте, можно встретить и в прижизненной критике. Рассуждая о диковинных ницшеанцах из среды бедноты и босячества, Скабичевский вспоминает и пушкинский байронизм, и влияние французского романтизма, испытанное русскими писателями. В увлечении Ницше он видит продолжение той же, начавшейся с Пушкина, линии литературных исканий сильного героя. Рассматривая ретроспективу «героев времени» XIX века, Скабичевский объединил их общей чертой — страстью к бродяжничеству, истоки которой лежат в духе русского народа и которая зависит не столько от влияния среды, сколько от исключительного характера персонажей: В самом деле, что такое представляют собою все так называемые герои времени, — Евгений Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин, Базаров, Марк Волохов — как не в своем роде интеллигентных бродяг, и обратите внимание, что всем этим интеллигентным бродягам наиболее сочувствовали современные читатели.  Бродяжничество горьковских «бывших людей», отмечается всеми критиками. Но в этой особенности следует видеть не что иное как модификацию типа скитальца, создателем которого в русской литературе Ф. М. Достоевский объявил А. С. Пушкина:  Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Отыскал же он его, конечно, не у Байрона только. Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут. Преемствуя Пушкину и послепушкинской традиции, герои Горького оказываются связаны и с той европейской традицией, к которой восходит «онегинский» тип. О европейском литературном генезисе такого героя подробно пишет П. В. Бояркина, демонстрируя, что в пушкинском Евгении соединены два совершенно разных типа персонажей. Один из них представлен героями «демоническими» (они появляются в восточных поэмах Байрона, а также в произведениях Метьюрина, Полидори и Нодье), другой — героями пассивными и рефлексирующими (Адольф, ЧайльдГарольд, Рене, отчасти байроновский Дон Жуан). В послепушкинской русской литературной традиции эти два типа то разводились, то вновь совмещались, причем «лишний человек» чаще тяготел к полюсу пассивности.  В 1932 г. Горький написал предисловие к книге, в которой были рядом помещены «Рене» Шатобриана и «Адольф» Бенжамена Констана. Размышляя о типе героя, воплощенного в этих повестях, он тоже различил две его вариации: Случилось так, что литераторы <…> обратили свое внимание на молодого человека средних качеств и в продолжение целого столетия изображали под разными именами и фамилиями все одно и то же лицо. Они так часто писали портреты его, что он, повторенный сотни раз, уверовал в "неповторимость личности". Разумеется, Чацкий, герои Байрона, "Сын века" Альфреда Мюссэ и Печорин внешне не очень похожи на таких увальней, как Обломов, Нехлюдов, Оберман, Адольф, но все же они — дети одной матери. Жюльен Сорель, Раскольников и Грелу — их родные братья, но, разумеется, смелее и активнее; эти трое, проверяя "исключительность" свою, не останавливались и пред убийствами. Старшие братья Карамазовы имели духовных братьев своих среди немецкой молодежи XVIII века, и если б Карамазов-отец внимательно прочитал пьесы Шиллера "Дон Карлос", "Разбойники", — дети были бы более понятны ему. Общее и неоспоримое, что роднит почти всех героев европейской и русской литературы XIX века, это — кроме их социальной слепоты и глухоты — пристрастие к бесплодным размышлениям в условиях полного безделья.  Примечательно, что среди горьковских персонажей представлен как пассивный, так и демонической тип «лишнего» героя. Босяки тяготеют к «демоническому» типу, и неслучайно Стечкин называет Орлова из рассказа «Супруги Орловы» новым кабацким Фаустом. Главными чертами, присущими горьковским босякам, являются демоническая гордость и неразличение границ добра и зла. Горьковские босяки «жадны жить», но на жалость к человеку и его жизни они не способны. Закон «сегодня ты меня, завтра я тебя», по которому живет Челкаш и вся когорта кочующих босяков, возможен только среди тех, кому нечего терять. Убийство, не совершенное Гаврилой в рассказе «Челкаш»,  изображено в рассказе «В степи», в котором на вопрос о несправедливо убитом столяре рассказчик отвечает: «Я не виноват в том, что с ним случилось, как вы не виноваты в том, что случилось со мной... И никто ни в чём не виноват, ибо все мы одинаково — скоты». Совсем другой смысл приобретает преступление в рассказе «Трое». Убийство Ильей Луневым менялы Полуэткова, как говорит П. В. Басинский, — это бессознательно совершенное им убийство бога, которое может быть сопоставлено с преступлением Раскольникова. Но ужас убийства Лунева именно в том, что оно становится последней точкой доказательства отсутствия в мире божественного начала: отчаянная месть неправильно устроенному мирозданию оборачивается для героя ощущением еще большей бессмысленности и приводит его к самоубийству.  Показательно, что бунт, на который идут такие герои, как купцы Илья Лунев и Фома Гордеев, осуществляется по тем же законам, которые вынуждают их сопротивляться. В яростных попытках вырваться из пошлого купеческого сословия Фома Гордеев своими поступками, среди которых мало достойных, всё больше утверждает себя порождением ненавистной ему среды, и тем более самообличительными оказываются его речи.  С другой стороны, чем теснее связь героя с сословием, из которого он происходит, и чем, соответственно, выше его социальный статус, тем более пассивным он становится. Герои «Мещан», «Дачников» и «Детей солнца» уже не скитаются по миру в поисках «своей точки», но тем шире открывается простор для блуждания мысли. Мещане Петр и Татьяна, дети старика Бессеменова, — люди с врожденной склонностью к рефлексии, вытесняющей все остальные склонности. Татьяна, которая уже в начале пьесы добровольно исключает для себя активное участие в жизни, в конце концов совершает неудачную попытку самоубийства.  О «Детях солнца» В. Ф. Ходасевич писал: «Горький увидел уже с ясностью, что "человеки", низведенные на землю, еще слабее "бедных детей земли", слабее потому, что они лишены всякой способности к активному утверждению своей личности». Пьеса «Дачники» представляет собой бесконечный разговор о бессмысленности интеллигентских разговоров: «Мы суетимся, ищем в жизни удобных мест... мы ничего не делаем и отвратительно много говорим». В отличие от босяков, которые отринули прежнюю мораль, «дачники» все еще размышляют о том, «кто виноват».  Самым пассивным из босяков критики считали Коновалова, но даже после признании себя человеком, не нашедшим своей «точки», он говорит: «Ищу, тоскую — не нахожу!». Его тоска происходит не от пресыщения, а от желания и невозможности совершить настоящее действие. Чем больше в героях злости «бывших людей», тем на больший протест они готовы. Однако Орлов, который хочет «раздробить всю землю», «вертепный Демон», как его называет Стечкин, после того как выбирается со дна, устроившись в холерный барак и начав чувствовать себя нужным человеком, вскоре снова оказывается на дне жизни.  Как отмечал Б. А. Бялик, бесчисленные горьковские босяки не могли удостоиться того звания Человека, которое звучит гордо. Исследователь объяснял это тем, что Горький пытался объединить реалистический и романтический подходы при создании персонажей, вследствие чего герои его «рассказов и повестей <…> мечтали о том, чтобы стать героями его сказок и легенд», что, конечно, было неосуществимо. Романтический аспект не сочетался с социальной детерминированностью, и героические подвиги подменялись «хулиганством», что нашло теоретическое отражение в статье Горького «Разрушение личности» (1909), в которой он говорит о развитии типа национального героя «от Прометея до хулигана».  Важно, что термин «лишний человек», как правило, применялся к конкретной масштабной разновидности героя, чей образ не вполне вмещался в понятие «лишнего», а имя могло становиться нарицательным. Однако тем интереснее, что в произведениях Горького мы не можем выделить единственного героя, который был бы обобщающим представителем типа «лишнего человека»: у него мы находим вереницу персонажей, образы которых дополняют друг друга. Лишь в своей совокупности они дают представление о том, как видит Горький проблему «лишнего человека». Он помещает своих героев в ситуацию, когда они уже не принадлежат какому-то сословию, в котором чувствуют себя неуместными, но лишними от этого быть не перестают. Горьким по-новому трактуется тематика, выдвинутая во второй половине XIX  в. — прежде всего, связанная с проблемой среды. Рассмотрим это на примере рассказа «Бывшие люди» (1897).                
В статье рассматривается генезис горьковского типа «лишнего человека» и его связь с русской и европейской литературой XIX века. Исследователь отмечает, что в русской литературе XIX века «лишние люди» были связаны с проблемой влияния среды, но в творчестве Горького эта тема получает новое развитие.