ГЛАВА 1. Эго-документы как источник для лингвистических исследований
Гуманитарные науки по определению занимаются изучением человека как социального существа. Современная лингвистика также рассматривает язык как антропоцентричную систему, и такой взгляд на объект лингвистических исследований возник на рубеже XIX–XX вв. в противовес историческому подходу, изучавшему язык как чистую систему.  Взаимосвязь человека и языка стала объектом научного внимания благодаря В. фон Гумбольдту. По его мнению, «изучение языка <…> служит <…> цели познания человеческим духом самого себя и своего отношения ко всему видимому и скрытому вокруг себя» [Гумбольдт, 1985, с. 234]. Из отечественных ученых антропоцентрические идеи Гумбольдта перенял Потебня: «В действительности язык развивается только в обществе, и при этом не только потому, что человек есть всегда часть целого <…> человек понимает самого себя только испытавши на других понятность своих слов» [Потебня, 1999, с. 87].  Широкое распространение идеи о неразрывной связи человека и языка получают уже во второй половине XX в. Так, отечественный исследователь Ю. С. Степанов пишет во вступительной статье к публикации «Общей лингвистики» Э. Бенвениста: «язык создан по мерке человека, этот масштаб запечатлен в самой организации языка; в соответствии с ним язык и должен изучаться. Поэтому в своем главном стволе лингвистика всегда будет наукой о языке в человеке и о человеке в языке, наукой гуманитарной...» [Бенвенист, 1974, с. 15]. Далее антропоцентрическая парадигма развивается так, что исследователи обращаются к проблеме взаимосвязи человека, языка и мышления, разграничивая последние два понятия [Серебренников, 1988, с. 6]. Как пишет П. И. Костомаров: «Антропологическая парадигма выводит человека на первое место, а язык называет его важнейшим свойством, условием существования. Человеческий интеллект немыслим вне языка» [Костомаров, 2014, с. 199]. В контексте антропоцентрического подхода развивается и проблема языковой личности. Сам термин языковая личность был введен в отечественное языкознание В. В. Виноградовым [Виноградов, 1930, с. 91], но получил разработку только спустя 50 лет в работах Г. И. Богина [Богин, 1982] и Ю. Н. Караулова [Караулов, 2010]. В рамках антропоцентрической лингвистической парадигмы для исследований особый интерес могут представлять эго-документы, так как являются текстами с явно эксплицированной авторской языковой личностью. Источники личного происхождения в настоящее время, после так называемого «лингвистического (или антропологического) поворота» [Филатова, 2018, с. 25], часто становятся предметом гуманитарных исследований в области истории, философии, лингвистики и литературоведения. Актуальная проблематика эго-документа зависит от научной дисциплины, в рамках которой работает исследователь. Так, лингвиста в данном источнике в первую очередь интересуют языковые особенности текста, его стиль, выбор единиц, структура; а историка — датировка, обстоятельства создания текста, его фактическая составляющая. Тексты такого рода являются актуальным материалом для исследований в направлении ЯКМ, так как выступают важнейшими свидетельствами эпохи от первого лица. В эго-документах как нигде ярко и естественно присутствует авторское «я», а анализ такого текста дает исследователю сведения об авторе как языковой личности. Специфика эго-документа как научного источника заключается в его интердисциплинарности — потенциале стать полезным материалом для гуманитарных исследований разных направлений. Сам термин «эго-документ» впервые ввел в науку нидерландский историк Жак Прессер в качестве гиперонима для разножанровых исторических источников с эксплицированным субъективным началом [Кравцов, 2015, с. 4]. Несмотря на продолжение дискуссии о значении, границах, критериях термина, в настоящее время он широко используется в гуманитарной среде, наряду с ним существует также термин эго-текст, определяемый по двум ключевым признакам: «(1) это текст о себе самом, то есть имеющий своим объектом обстоятельства жизни самого автора, и (2) — текст, написанный с субъективной авторской точки зрения, то есть человеком из эгоцентрической позиции» [Михеев, 2007, 6]. Некоторые ученые разводят данные понятия: «Разумеется, любой эго-документ («текст о самом себе» + субъективная позиция автора) является эго-текстом, но не всякий эго-текст становится эго-документом» [Луцевич, 2018, с. 47], — однако в настоящей работе не выявляются основания для такой трактовки, поэтому термины употребляются равнозначно. Принятое в работе понимание термина приведено во Введении (с. 4). Как уже было указано, понятие «эго-документ» является более общим по отношению к разным источникам личного происхождения. Бо́льшую часть материала исследования занимают дневники, поэтому необходимо уделить внимание комментарию об этом жанре и его месте в русской традиции. «Дневник — тип эго-документа, в котором описание событий автором, как правило, практически синхронно самим событиям; во всяком случае, присутствует установка на минимальный временной разрыв» [Лямина]. Дневник выполняет 3 основные функции: 1) фиксирующую: автор записывает произошедшие с ним события, 2) исповедальную: дневник является местом для излияния сокровенных мыслей; 3) интерпретирующую: в дневнике автор субъективно истолковывает произошедшее событие.  Культура ведения личных дневников имеет долгую историю (первые «поденные записи» на русском языке относят к концу XVII в.) и оказывается полезной в особенности для исследований переломных исторических эпох, общее мнение о которых ученые могут сложить по множеству зафиксированных субъективных точек зрения на общеизвестные события. Так, например, изучение дневников очевидцев Февральской и Октябрьской революций может помочь составить наиболее полную и объективную картину реакции русского общества на события тех месяцев (попытка хронологически выстроенного рассуждения о жизни в России начала XX в. на материале источников личного происхождения была предпринята журналистом М. В. Зыгарем [Зыгарь 2020]). Кроме того, эго-документы переломных эпох могут служить полезным материалом именно для лингвистов: по подобным источникам представляется удобным отслеживать бурные языковые изменения, вызванные кризисными общественными ситуациями.  В советское время ситуация с ведением дневников, в сравнении с традицией предыдущего века, изменяется под влиянием государственной идеологии.  «Жанр дневников, процветавший в дореволюционной русской культуре, предположительно должен был исчезнуть в наступившей после революции обстановке страха и недоверия <…> Оставшиеся в живых интеллигенты сходятся во мнении, что дневник в сталинский период был анахронизмом» [Хелльбек, 2017, с. 18]. Партия активно боролась с любыми проявлениями индивидуализма, одним из которых можно было считать ведение личного дневника, можно вспомнить распространенные советские установки: «Я — последняя буква алфавита», «отсебятина» и др. Может сложиться ошибочное впечатление о том, что в первые годы советской власти дневниковые записи как жанр исчезли, однако это отнюдь не так. В отличие от XIX в., когда ведение дневников могла себе позволить только малая, образованная часть русского общества — дворянство, после революции 1917 г., в связи с изменением государственной языковой политики и общественными преобразованиями, дневник как тип эго-документа становится гораздо более доступным для представителей разных классов. В пользу мнения о распространенности культуры ведения дневника в советского время говорит появление новых исследований, посвященных эго-документам сталинской эпохи. По замечанию Хелльбека, «будучи результатом непрерывной вовлеченности в самоанализ на протяжении определенного времени, дневники выявляли точки напряжения и разломы, которые обходились молчанием или вытеснялись в других нарративах» [Хелльбек, 2017, с. 24] — по этой причине эго-тексты сталинской эпохи могут дать исследователю представление, о чем тогда было принято молчать и что становилось для ведущего дневник человека сокровенной темой для размышлений. Так или иначе, «в исторических исследованиях источники личного происхождения используются с осторожностью ввиду их субъективности» [Петрова, 2014, с. 39], для лингвистики же с господствующей сейчас антропоцентрической научной парадигмой эго-тексты могут стать источником интересных языковых сведений, отвечающих главенствующему принципу изучения языка в неотрывной связи с человеческим фактором. Кроме этого, изучая эго-документы отдаленной эпохи, лингвист, занимающийся историей языка, может получить или подтвердить имеющиеся ценные сведения о ходе языковых процессов, например, о реализации, языковых норм в неофициальной речи данной исторической эпохи.  В настоящем исследовании языковой материал эго-текстов советских авторов рассматривается с двух позиций: с точки зрения интересующих автора документа тем и того, какими языковыми средствами выражается его субъективная оценка действительности. 
В статье рассматривается тема языковой личности в контексте изучения эго-документов советских авторов. Эго-документ — это текст, в котором автор описывает события своей жизни с точки зрения самого себя, что делает его уникальным источником для изучения языка и мышления в контексте антропоцентрической научной парадигмы.