ЗАКЛЮЧЕНИЕ
 Отмеченное известным влиянием постмодернизма, творчество Михаила Елизарова существенно выходит за рамки этого метода. Причин этому может быть несколько. Во-первых, совпадение елизаровской стратегии субъектности с некоторыми установками постконцептуализма. Во-вторых, влияние жанровых механизмов «метафизического реализма», предполагающего работу с жестко детерминированным магическим мировоззрением. В-третьих,  установка на некритичное воспроизведение культурных мифов и формирование собственной области «сакрального». Постмодернизм остается важен автору не как всеобъемлющая творческая модель, а как стилевой метод, чем дальше, тем больше уступающий место другим. Творчество Михаила Елизарова, как прозаическое, так и песенное, представляет собой единый смысловой и структурный континуум. Центром этого художественного мира становится не подвергаемая сомнению авторская воля, которая то и дело проявляется в сквозном для писателя мотиве Судьбы. Эта воля подчиняет себе все остальные персонажные «воли», превращая их из полноправных акторов нарратива в собственные психологические и речевые маски.  Главная интенция елизаровского романа – «анти-полифоническая». Из этого следует, что тексты писателя образуют более-менее стройную систему со своим набором неизменных структурных элементов (инвариантов). Авторская воля, инстанция вкуса, которую мы называем сверх-автором, выражает себя в особом типе двоящегося субъекта – интеллектуала и «человека из народа» сразу. Вокруг этого диалектического конфликта и выстраивается вся система мотивно-тематических инвариантов. Нам удалось выявить и описать следующие из них:     Тема детства, воплощающаяся в мотивах отсутствия отца; слабости отца (отчима); инициации старшим (как правило, бабушкой); отклоняющегося поведения ребенка.  Тема, вернее, проблема нормального/ненормального. Мотивы: психологическая банализация; следование кодексу поведения мужских союзов (дворовых, армейских, тюремных и проч.); фиксация на физической форме; психическая болезнь и ее преодоление.   Тема литературы. Мотивы: чтение; литературный быт; сверхъестественная инспирация творчества. Тема агрессии. Мотивы: физическое насилие, противопоставляемое миру культуры; воинственность; комплекс гомофобских, шовинистических и мизантропических мотивов.  Тема любви. Мотивы: воспроизведение трех женских архетипов, а именно презираемой, недоступной и убивающей женщин, а также связанных с ними устойчивых предикатов (мизогиния, служение, перерождение). Тема потустороннего. Мотивы: сакрализация обыденности; профанация фантастического; получение личного мистического опыта; прозревание знаков Судьбы.   Тема идеального прошлого. Мотивы: мифологизация СССР; репрезентация постперестроечной России как пространства смерти; борьба прошлого с настоящим («мистический реваншизм»); хонтологические мотивы.  Все из заявленных инвариантных тем и воплощающих их инвариантных мотивов, разумеется, могут быть подробно раскрыты, что мы и попытались предпринять в этой работе. Это описание художественного мира Елизарова – насколько мы можем судить, пока единственное в своем роде – не претендует на исчерпывающую полноту, но, судя по всему, более-менее отражает действительное положение дел. Этот мотивно-тематический тезаурус мы составили и на материале песенного творчества Елизарова, представляющего собой, как мы попытались показать, своего рода лирическое расширение его прозы – другими словами, перевод связанных мотивов в свободные. Хотя о какой-либо иерархии между прозой и поэзией Елизарова говорить сложно – скорее всего, речь идет о параллельном существовании двух типов высказывания. В этом нас убеждают и результаты конкретно-текстуального сравнения песен и прозы: совпадают не только инвариантные мотивы, но и порой даже конкретные словоупотребления, вплоть до неочевидных.  Кроме того, мы попытались выявить и проанализировать некоторые характерные для писателя литературно-исторические формулы, как то: античная метафора «любви как войны», трубадурские мотивы любовного служения, архетип Великой Богини, представление автора как «второго Бога», элементы гностической мифологии и др. В ряде случаев, как, например, в случае со скальдической теорией «навыка», объединяющей литературные и физические достоинства поэта, нам счастливо удалось доказать не только типологическое сходство, но и вполне сознательную преемственность.  Выражаю надежду, что в этой работе мне удалось не только показать сущность той литературной игры, которую вот уже почти четверть века ведет один из самых заметных современных российских авторов, но и, скажем так, продемонстрировать ее.   
В своей работе «Метафизический реализм Михаила Елизарова: структура и инварианты» я попытался описать художественный мир писателя, который, как мне кажется, является уникальным в современной русской литературе.