Глава 3. «Бывшие люди» с Въезжей улицы
 Рассказ «Бывшие люди», написанный в 1897 году, не первое, но одно из наиболее репрезентативных  произведений, где появляется подобный тип персонажа. Заглавие рассказа, по-видимому, свидетельствует о том, что Горький придавал ему особенное значение. С одной стороны, заглавие заставляет вспомнить о «лишних людях», с другой — отсылает к дебютной повести Достоевского «Бедные люди». По сравнению с Достоевским Горький как будто делает следующий шаг, изображает еще более униженных и оскорбленных героев — тех, кто оказался вообще за чертой нормального человеческого бытия. В выборе заглавия Горький не ошибся: словосочетание «бывшие люди» закрепилось в культурной традиции именно в том смысле, который придал ему писатель. В рассказе подробно очерчен мир, в котором живут «бывшие люди». Художественное пространство у Горького всегда имеет символический смысл: местом обитания «бывших людей» часто оказывается «не-место», окраина или обочина жизни, с которой открывается мнимый взгляд на весь мир. Этот взгляд, искаженный сделанными горькими выводами о мире людей, которые «полонили жизнь», приводит к мрачным обобщениям и невозможности увидеть что-то кроме темноты. Рассказ начинается с описания улицы Въезжей, замкнутого в себе места действия. «Это два ряда одноэтажных лачужек, тесно прижавшихся друг к другу, ветхих, с кривыми стенами и перекошенными окнами; <…> над ними кое-где торчат высокие шесты со скворечницами, их осеняет пыльная зелень бузины и корявых ветел — жалкая флора городских окраин, населенных беднотою». В русской литературе действие нередко происходит в уездном городе, но изображение Горьким пограничной территории между городом и степью можно назвать новаторским. Очевидно, что на улицу «Въезжую» герои рассказа вытеснены из города, который находится на вершине горы. «В дожди город спускает на Въезжую улицу свою грязь, в сухое время осыпает ее пылью, — и все эти уродливые домики кажутся тоже сброшенными оттуда, сверху, сметенными, как мусор, чьей-то могучей рукой». Здесь важен мотив предопределенности, который и дальше будет звучать в тексте: детерминированность пространства обозначена тем, что есть некая могучая сила, распорядившаяся соорудить мир именно таким образом. Эту мысль можно было бы принять за авторскую точку зрения, однако сам Горький считал фатализм национальным недугом, который был следствием пассивного отношения русского человека к жизни и оправданием своего бессилия. Исследователь творчества раннего Горького Э. И. Бабаян писал: «В каждом горьковском босяке <…> непонимание жизни и отступление перед ней, готовность признать ее всесильную власть над человеком царит безраздельно, накладывая “каинову” печать на его размышления, сетования, мечты и поступки». Как мы увидим далее, фатализм свойственен и тем «бывшим людям», сила характера которых на первый взгляд не подлежит сомнению.  Расположив город высоко над Въезжей, Горький не раз затем обыгрывает семантику верха и низа, сталкивая друг с другом буквальный и переносный смыслы. «Бывший человек» может быть «сброшен из города за пьянство или по какой-нибудь другой основательной причине опустившимся вниз». «Сброшенные», «скатившиеся» из города, «опустившиеся до ночлежки» люди упоминаются в рассказе неоднократно. Следуя традиции реалистического бытописания, Горький, тем не менее, обрисовку ночлежки тоже насыщает символическими деталями. «Самый дом необитаем, но в этом здании, раньше кузнице, теперь помещалась "ночлежка"». Дом назван необитаемым, даже несмотря на то, что в нем ночуют люди. То есть пребывание героев ночью в этом «не-месте» как будто не считается на человеческом языке жизнью. Примечательно упоминание, что раньше дом был кузницей: кузнецы во многих мифологиях выступают в качестве культурных героев, но в горьковских кузницах мы находим только слабых персонажей, не способных на подвиги. В 1908 году Горький написал повесть «Жизнь ненужного человека» (в данном случае очевидна перекличка с заглавием «Дневник лишнего человека»), главный герой которой Евсей Климков вырос в кузнице своего дяди, однако оказался не творцом жизни, а неприспособленным к ней человеком. В рассказе «Бывшие люди» и сама кузница оказывается «бывшей». В ночлежке несостоявшимся или «бывшим» героем становится ее хозяин, в прошлом ротмистр, Аристид Кувалда, фамилия которого этимологически родственна корню глагола «ковать». Возможно, ради аналогии с хромоногим Гефестом Горький делает своего героя «колченогим». Его имя связано с  героическим прошлым: Аристид — это древнегреческий полководец, который прославился своей справедливостью и который, что интересно, упоминается в одном из ранних рассказов Горького «Разговор по душе» (1893):   Где ваши лучшие люди? — так и я спрошу: где великий гражданин Брут? Где справедливый Аристид? Где блаженный Августин, человек, влагавший в каждое слово своей речи всё своё страстное сердце? Где великие люди добродетели? Где цельный человек? — Тени вокруг меня витают, холодные, бескровные тени, а не люди! «Лучшие люди» вымерли, как амаликитяне с филистимлянами, о которых Тяпа спрашивает учителя, и остались только «бывшие люди» без рода и племени. Они лишь временно пребывают в ночлежке, которая практически сливается с окружающим природным рельефом. Дом «крайний в порядке, он уже под горой, дальше за ним широко развертывается поле, обрезанное в полуверсте крутым обрывом к реке». Въезжая улица — это некая «терминальная» территория, следующий шаг из которой — только босиком в степь. Горький подробно рассказывает, кем были в прошлом обитатели бывшей кузницы: это бывший лесничий, бывший тюремный смотритель, бывший механик, бывший дьякон, бывшие мужики… Иногда описаны и ступени, по которым спустился на Въезжую ее обитатель. Так, Аристид Кувалда, дворянин и ротмистр в отставке, был владельцем типографии, потом владельцем бюро для рекомендации прислуги и наконец — съемщиком кузницы. К концу рассказа он лишается и этого, последнего своего «владения».  Ворота, ведущие во двор ночлежки, «отворены — одна половинка их, сорванная с петель, лежит на земле, и в щели, между ее досками, проросла трава». Подобно одной половине ворот, сорванной с петель, постояльцы оторваны от цельности мира и будто не могут присоединиться к нему, поскольку стыковочная часть повреждена. Кувалда называет их «обломками», а впервые вступая в ночлежку, они проходят своеобразный обряд инициации, показывая Кувалде свои документы. «Что за человек?», — первый вопрос ротмистра пришедшему, за которым следует просьба «представить в подтверждение вранья законную бумагу». «Ротмистр совал ее за пазуху, редко интересуясь ее содержанием, и говорил: "Все в порядке"». «Бывшее», то есть прошлое, теперь утрачивало значение. Определение «бывший» отрицало связь человека с некогда имевшейся у него общественной ролью, со всеми его прежними социальными званиями, и оставался только «человек». В финале рассказа, когда «бывшие люди» оказываются изгнанными из своего последнего убежища, один из героев, в последний раз выходя из ночлежки, на вопрос: «Ты кто?» отвечает: «Человек!».  Из людей, изображенных в рассказе, наиболее близкими к типу «лишнего человека», оказываются трое — Кувалда, учитель Филипп Титов и тряпичник Тяпа, причем Кувалда и Тяпа, как это ни странно, поучают учителя, а не наоборот. Они беспрестанно занимаются поиском языка, подходящего для самоопределения в мире, который «шире окружающего».  Аристид Кувалда наделен чертами, свойственными всем «беспокойным» героям раннего Горького. О его прошлом мы знаем мало. Он относится к тому типу образованных «бывших людей», которые испытывают своего рода страсть к высказыванию и остро нуждаются в слушателях; в этом он похож на тургеневского Рудина. «Не говорить — он не мог», — сказано о Кувалде, и именно он дает наименование «бывшим людям». Его задача — не просто произвести впечатление, он хочет быть уверенным, что его понимают, а это довольно сложно в условиях малочисленности интеллектуально развитых людей среди золоторотцев. Аристиду Фомичу свойственна «привычка мыслить», в его речах все еще блестят «осколки образования», но хотя он и гордится своей начитанностью, он презирает рефлексию, а чтение книг привело его к единственному выводу: «Когда в голове заведутся насекомые — это беспокойно, но если в нее заползут еще и мысли — как же ты будешь жить?». «Философию» он считает одной из причин своих неудач и утверждает, что «философствовать всегда глупо». Для ротмистра настоящая жизнь определяется степенью риска, он живет в ожидании «критического момента», когда «человек становится энергичнее».  Объединяет всех «бывших людей» то, что они «живут без достаточного к тому основания». Но если Кувалда постоянно подтверждает безосновательность жизни каждого из них, то Тяпа занят поиском такого «основания», что соответствует его званию тряпичника. Тяпа еще не утратил стремление сшить разрозненные части мира и найти себя среди них, отыскав упоминание о потерянном русском народе в газете или в Библии: Кто мы? <…> Народ русский не может исчезнуть — врешь ты... он в библии записан, только неизвестно под каким словом... Ты народ-то знаешь, — какой он? Он — огромный... Сколько деревень на земле? Все народ там живет, — настоящий, большой народ.  То, что «жизнь скверно сшита», как говорит Тетерев в пьесе «Мещане», для Тяпы — слишком очевидно, и именно поэтому он не хочет в это верить — он пересматривает гнилые ниточки и надеется перекроить жизнь по-новому. Кувалда, вторя ему, говорит: «Ромул и Рем — разве они не золоторотцы? И мы — придет наш час — создадим...». Показательно, что такие мысли посещают именно «бывшего» из дворян, потому что настоящие золоторотцы едва ли подозревают в себе созидательные силы. В отличие, например, от лермонтовского «Нет, я не Байрон, я другой», которое на самом деле позволяет нам говорить именно о том, что Лермонтов наследует английскому романтику, сравнение Кувалдой русских босяков с Ремом и Ромулом выглядит исключительно комично.  Показательно, что среди однородной толпы «бывших людей» последним человеком, вышедшим из ночлежки в конце рассказа, оказывается Тяпа. Он единственный, кто беспокоится, когда привозят умирающего учителя, что, на первый взгляд, противоречит изначально данной ему характеристике как злого человека: «Но каждый раз, когда в ночлежку являлся какой-нибудь свежий экземпляр человека, вытолкнутого нуждой из деревни, Тяпа́ при виде его впадал в озлобление и беспокойство <…> и почти всегда добивался того, что запуганный мужичок исчезал из ночлежки». Однако злоба Тяпы связана с тем, что он лучше других понимал, какая участь ждала оставшихся в ночлежке людей, и стремился выжить их до того, как они безнадежно погрязнут в трясине. Так, незаметно для остальных, он исполнял роль спасителя. В отличие от Кувалды, для которого бог — способ оправдания, тряпичник верит в справедливого бога: «Помрешь — с богом будешь иметь дело... А тут с людьми... А люди — что они значат?».  Самый образованный представитель ночлежки, учитель Филипп Титов, хотя и пишет в газеты репортажи о жизни обочины, остается самым потерянным и злосчастным из «бывших людей»; даже дети воспринимают его как равного себе. Титов противопоставлен ротмистру Аристиду Кувалде. Учитель не отрекся ни от книг, ни от знаний, ни от мысли — но кажется, именно это оборачивается его слабостью. Мирный человек, он попадает в зависимость от властолюбивого Аристида. Как и бывший учитель Кирилл Ярославцев из рассказа «Ошибка», Титов оказывается жертвой манипуляций более сильной личности. В финале рассказа он, кроме того, становится жертвой прямого насилия и погибает. В отличие от других обитателей ночлежки, не знающих своего места и потерянных, Кувалда с легкостью расставляет всех их всех по «своим местам». Ему ведомо, как следовало бы жить каждому из «бывших людей», но ответственность за распределение ролей в мире Кувалда перекладывает на судьбу. В его словах возникает тема фатума, которая является определяющей в системе мировоззренческих координат босяков: «В большинстве случаев бесполезно спорить с роком, — говорил он <…>, точно желая оправдать себя перед кем-то». Здесь мы находим противоречие, раскрывающее суть мышления «бывших людей». Судьба нужна им, чтобы вписать себя в порядок более высокий, чем социальная среда, из которой они вытеснены. Если «босому» незачем искать «свое место» на земле, поскольку для него любое место — свое, то «бывшие люди», которые остаются в локации «не-места», могут смириться не со своей судьбой, а только с ее отсутствием. Люди, которые оставляют город со всеми его правилами и уходят из него дальше, чем на обочину, мыслят уже не категориями центра и периферии —  земля для них не имеет центра, потому что небо отовсюду видно одинаково: «Оно и холодно и голодно, но свободно уж очень... <…> Наголодался я за эти дни, назлился... а вот теперь лежу, смотрю в небо... Звезды мигают мне: ничего, <…> ходи, знай, по земле и никому не поддавайся...». Отличие «бывших людей» от чуть более благополучных обывателей Въезжей улицы, «истомленных и растерявшихся в погоне за куском хлеба», заключается в том, что философия, согласно которой человеку уже нечего терять, позволяет им быть абсолютно бесстрашными: «Уменье обо всем говорить и все осмеивать, безбоязненность мнений, резкость речи, отсутствие страха перед тем, чего вся улица боялась, бесшабашная, бравирующая удаль этих людей — не могли не нравиться улице». Однако бравирование в разговорах — это только обратная сторона тотального сомнения, которое отделяет этих людей от реальных поступков. Невозможность изменить свою жизнь приводит к пренебрежению человеческими законами, но в конце концов оборачивается мрачным равнодушием. Отчаянность того, кому «нечего терять», всегда оборачивается падением и отчаянием всё потерявшего. Обычно путь таким героям у Горького — в кабак, где мы находим их за бесконечными и бесплодными разговорами. В разговорах этих, однако, звучат мотивы, характерные для демонических персонажей литературной традиции, западноевропейской (Байрон, Метьюрин) и русской (Лермонтов, Достоевский). Прежде всего это стихийное желание зла, присущее героям Горького «в разных степенях его развития»: «Зло в глазах этих людей имело много привлекательного. Оно было единственным орудием по руке и по силе им». Выразительна мечта одного из них — добраться до Америки, «достукаться» до президента, объявить войну всей Европе и «вздуть» ее, купив европейскую армию, чтобы французы, немцы и турки сами били своих родственников. Желанный итог — «уничтожить Европу».  Но мечты их заходят и дальше, устремляясь к тотальному уничтожению мира: «Пусть все скачет к черту на кулички! Мне было бы приятно, если б земля вдруг вспыхнула и сгорела или разорвалась бы вдребезги...». Голодный человек готов на всё, в отличие от «сытых» «дачников». Характерно, что на более тяжкое преступление способны те из горьковских персонажей, путь которых ко «дну» начинался сверху: интеллигентам, которые «дорвались» до босячества, неведома мораль, они освобождают себя от любых нравственных обязательств. Тем не менее реализовать свои «демонические» желания ни один из «бывших людей», включая и самого сильного из них — Кувалду — разумеется, не способен. На этом основании и критики, и позднейшие исследователи делали вывод о том, что сыграть активную роль в истории или хотя бы в собственной судьбе им в принципе не дано. «К сожалению, события последнего времени показывают, что надежды русской интеллигенции на деятельную роль босяка в освободительном движении преувеличены, и что провести черту, которая отделила бы босячество от хулиганства, довольно трудно», — писал, анализируя рассказы Горького, Мережковский. А семьдесят лет спустя Э. И. Бабаян утверждал, что «рядовой босяк — сломленная жизнью фигура. Ощущение своего бессилия для него, человека из низов, темного и “слепого”, — начало и конец собственного жизнеосмысления». Сам Горький, однако, видел это явление, судя по всему, несколько иначе. «Вообще русский босяк — явление более страшное, чем мне удалось сказать, страшен человек этот прежде всего и главнейше — невозмутимым отчаянием своим, тем, что сам себя отрицает, извергает из жизни», — писал он П. Х. Максимову в 1910 году. И если мы присмотримся к рассказу «Бывшие люди» внимательнее, «страшное» проступит более отчетливо. Словно укрепляя связи с демоническим рядом персонажей литературной традиции, Горький ближе к концу рассказа дважды называет (устами Петунникова) Кувалду «атаманом разбойников». Как мы помним, именно в этой роли выступал один из европейских предшественников Онегина — Жан Сбогар, а затем эту роль примеряли к своим героям и Лермонтов, и Тургенев, и Гончаров. Вспоминается тут, конечно, и фольклорно-исторический атаман Степан Разин. Бунт Кувалды реализован в ничтожном масштабе — того самого хулиганства, о котором писал Мережковский, — но как будто компенсируя это, Горький в финале рассказа начинает нагнетать подробности, символизирующие крушение описанного в нем мира. Обитатели ночлежки один за другим покидают кузницу, и последним выходит тот, кто рекомендован как «Человек». Сама кузница обречена на слом. А чуть раньше область тьмы начинает завоевывать землю: «Густая, душная тьма покрывала фигуры людей, валявшиеся на земле, скомканные сном или опьянением. Полоса света <…> побледнев, задрожала и вдруг исчезла». Сверху, с горы доносятся звуки колокола, которые будто все еще борются с тьмой: «Медный звук, слетая с колокольни, тихо плыл во тьме и медленно замирал в ней, но раньше, чем тьма успевала заглушить его последнюю, трепетно вздыхавшую ноту, рождался другой удар, и снова в тишине ночи разносился меланхолический вздох металла». Но область мрака не отступает. Еще выше, над горой, в небе сырой и холодный сумрак «гасит» солнце и, «скрыв собою голубую беспредельность», изливает «на землю уныние». Накопив подобного рода детали, Горький завершает рассказ абзацем, в котором звучит предвестие Потопа: «В серых, строгих тучах, сплошь покрывших небо, было что-то напряженное и неумолимое, точно они, собираясь разразиться ливнем, твердо решили смыть всю грязь с этой несчастной, измученной, печальной земли». Финал рассказа, становится едва ли не малым Апокалипсисом, обрисованным, разумеется, не буквально, а суггестивно. Жажда зла, накопленная «бывшими людьми», как будто сгущается в атмосфере, грозя тем тотальным разрушением, о котором они мечтают. Если добавить к восприятию этого художественного контекста взгляд из исторической ретроспективы, смешная фамилия (или, скорее, прозвище) Аристида Фомича заставляет вспомнить то ли мифологический всесокрушительный молот, то ли герб государства, избравшего одним из своих лозунгов «Кто был ничем, тот станет всем». Не случайно в последний раз мы видим ротмистра Кувалду идущим наверх, в гору (пусть и со связанными руками), в фуражке с околышем, «похожим на полосу крови». Поставленный в «Бывших людях» эксперимент над типом «лишнего человека» — превращение его в героя, вытесненного из своей социальной среды, — был лишь одним из вариантов художественного исследования Горьким этого литературного типа. На ином социальном материале писатель обратился к нему в повести «Городок Окуров», главные герои которой чуть-чуть благополучнее ночлежки на Въезжей, поскольку принадлежат к беднейшему мещанству.            
В рассказе «Бывшие люди» (1897) Алексей Максимович Горький исследует тип «лишнего человека», который, по его мнению, был характерен для России. В центре внимания писателя оказываются люди, которые оказались на обочине жизни, но не утратили способности к философствованию.